Председатель колхоза «Ударник» Иван Алексеевич Кощеев оглядел со сцены клуба заполненный народом зал. Тяжеловатый, мрачноватый, он умел привлечь к себе внимание окружающих. Все стихло. Тогда он произнес: «Товарищи колхозники! Из республики Эстония в наши края эвакуировано население. И едет к нам неизвестно кто. Мы не знаем, что это за люди. Известно лишь то, что это богатые люди, бывшая буржуазия, настроенные против Советской власти. Немецкие войска приближаются к Прибалтике и уже готовы захватить ее. В этой ситуации наше правительство приняло решение о депортации неблагонадежного населения, так как оно может пойти на сговор с фашистами.
Приезжих будем расселять по квартирам. Лишнего при них не болтайте, живите в мире, но и дружбу не заводите. Что ждать от них, не знаю. Может быть, прикажут последнюю корову зарезать, так и ее зарежете», - закончил свою речь председатель.
Зал зашумел, заволновался, но никто не спорил и не возмущался. Люди жили в той России, где нельзя было высказать свое мнение или недовольство. Все вышли на улицу, где стояла осень, которую невозможно представить себе без бабьего лета, именно оно таинственным образом преобразило тогда хрупкий мир. Он ожил и заиграл ранее невиданными красками. Остро ощущался запах яблок. В такое время хочется украсить жизнь утонченными оттенками эмоций, и его так любят женщины. А именно они в большинстве своем шли тогда по улицам Перевоза, так как шла война, и мужчины были на фронте. Но женщины не замечали очарования природы того времени, которое они так любили. Они, уже успевшие испытать на себе тяжесть военного лихолетья, женской одинокой судьбы, думали сейчас о том, как отвести от своих домов новые беды и несчастия.
Сквозь серые сумраки наступающей ночи возвращался домой и Иван Алексеевич. Как мог, он постарался объяснить людям то, что сказали сегодня в райкоме, и с чем им всем сейчас предстояло жить. Что ждет его и колхозников в будущем, он сам не знал.
Вот так в сентябре 1941 года начиналась эта история. Через несколько дней лошадиные подводы  с эстонским населением прибыли из Кирова в вятскую глубинку. Жизнь с чередой сплошных кошмаров началась для прибалтийцев, когда Сталиным был подписан приказ об их депортации, и новое советское время, как плугом, перепахало судьбы людей. Депортированное население шагнуло в бездну неизвестности, горечи разрывов с близкими, расставания с родиной. Они были измучены тяжелой дорогой, и только надежда и вера в Бога давали им силу.
Деревенские вышли посмотреть на вновь прибывших: несколько мужчин, дети, но в основном это были женщины, как выяснилось позднее, мужей и жен направляли в разные места. Пусть усталые, запыленные, с потухшим взглядом – они не были похожи на деревенских. Высокие, статные, что-то царственное сквозило в манерах, походке, посадке головы эстонцев. Женщины, белокурые, белокожие, элегантные обладательницы великолепных ножек и нежнейших ручек были словно барышни, прибывшие из прежних веков. В женских ушках таинственно мерцали маленькие бриллиантики.
Эстонцы же с тоской смотрели на этот богом забытый край, деревенскую улицу с маленькими домами, кое-где покрытыми соломой, на бедно одетых людей: женщин с натруженными руками, в низко повязанных платках, на босоногую детвору. И этот мир сильно отличался от того, от которого их недавно насильственно оторвали. И деревенским вдруг показалось, что эстонцы смотрят на них как на кучку диких и отсталых людей.
Но духовность всегда была присуща русскому народу, и как только вновь прибывших стали расселять, деревенские женщины приняли их в свои дома от всей души. Устраивали в те дома, где были поменьше семьи, а эстонцы еще смотрели, чтоб в избе было чисто. Не всех удалось расселить, поэтому оставшиеся стали жить в дербене, где у стен были сколочены нары. Многие из эстонцев привезли пуховые перины, а те, у кого их не было, сделали позднее из чернопалочника. Эстонцы застилали свои постели чистейшими льняными простынями, шелковыми вышитыми наволочками и пододеяльниками. Это было так естественно и красиво, что вызывало чувство восхищения у русских. Такие разные люди вместе начали они вершить то дело, которое зовется жизнью.
В дом Клавдии Алексеевны Култышевой поселили семью Некрасовых. С Клавдией жила престарелая мать Матрена  да дочка Тамара. А у Майи Фридриховны Некрасовой тоже была мать  да сынишка Юра. Майя Фридриховна, яркая, красивая, молодая, вышла замуж за русского и носила русскую фамилию. Под стать матери был и Юра. У него было необыкновенной прелести лицо, светло-русые вьющиеся волосы и удивительные лучистые серо-голубые глаза. О глазах такого цвета можно только мечтать. Одевался Юра отлично. То это были веселые матросские костюмчики, то безупречные клетчатые брючки в сочетании с белоснежной рубашкой и бархатным жилетом. Румяный, с доброй улыбкой на губах, он был похож на рекламного мальчика, сошедшего с шоколадной обертки.
В школе Юра сразу обратил на себя внимание отличной учебой, и вскоре стал лучшим учеником в классе. Очень уживчивый, доброжелательный, он всегда старался помочь тем, кто учился послабей, помогал, подсказывал, давал списывать. И этим очень отличался от тех отличников-единоличников, которые в своих школьных успехах любят только себя. Гордые, тщеславные заносчивые, готовые доказать всем и каждому, что они не такие, как все, уже в начале совей жизни они утрачивают Богом данные человеческие качества: доброту, искренность, глубину сопереживаний и поэтому в последующей жизни часто бывают душевно одиноки. Ведь очень редкие люди бывают счастливы в одиночестве, и большинству из нас нужны бывают надежные, добрые друзья, которые не подведут.
Юра был замечательным выдумщиком. Он заставлял ожить сложенный лист бумаги. И вот оно маленькое чудо – модель, способная парить в воздухе. Такие модели Юра мастерил десятками, и все они были разные. Затем он их раздаривал.
 Юра любил насекомых, собирал и мог подолгу их рассматривать. Он много читал о природе, животных и потом рассказывал об этом мальчишкам. В общем, он использовал свой искрящийся талант на все сто.
А между тем дом Култышевых принес семье Некрасовых долгожданный душевный покой. Хозяйка и квартирантка познакомились, подружились и звали друг друга просто Алексеевна и Фридриховна. Это была среда, где совершенно разные люди смогли полюбить друг друга. Клавдия старалась, как могла, помочь Некрасовым, и Майя платила ей добротой. Вот она сплела мягкий и теплый коврик. Его постлали в горницу около печки, и по вечерам обе женщины садились около него на скамеечку, ставили ноги в одних чулках на его пушистые лепестки и говорили о жизни. В своих душевных разговорах они дарили друг другу то, в чем каждая из них нуждалась  больше всего, и это общение помогало преодолевать препятствия в то невеселое военное время.
Клавдия рассказывала о своей жизни, где было и прекрасное возвышенное чувство, и предательство мужа, и убивающая любовь, и низкое злодейство. После ее рассказа оставалось чувство чего-то несбывшегося и утраченного. Разговоры с квартиранткой помогали Клавдии лучше разобраться в себе и заглянуть в будущее.
Майя рассказывала о том, как сделать свой дом уютным и неповторимым, а себя лучше и красивее. Ее рассказы – гимн состоявшейся, цветущей, обворожительной и притягательной женщине. « Женщина не становится старше, она становится лучше», - говорила Майя. Им чужд был безответственный треп о том, что происходит в стране. Только однажды Майя сказала: 
«Алексеевна, не доверяй эстонцам. Не смотри, что они низко кланяются и улыбаются вам, в душе они ненавидят русских».
И действительно, с местным населением приезжие были предельно вежливы, всегда были рады удружить, но что творилось в их душах, знали только они. У них была своя правда, и этот мир, балансирующий сейчас между светом и тьмой, требовал от них терпения.
Чистые полы и спокойствие в доме окружало обе семьи, и под неторопливую беседу двух женщин все засыпали. Некрасовы не знали тогда, что жизнь готовит им новые тяжелые испытания.
Сорок первый год был полон напряжения и драматизма. Немцы рвались к Москве, где у Клавдии жила тетка. От нее скоро пришло письмо, что ее с детьми эвакуируют, и они едут к Клавдии. Сейчас им всем вместе было уже не поместиться в небольшом доме, поэтому Некрасовым колхоз выделил небольшую избушку на берегу озера, куда они вскоре и переселились.
Надо сказать, что все приезжие были образованными и грамотными профессионалами. Здесь, в деревне, их специальности оказались невостребованными. Только на местный медпункт смогла устроиться Елена Эдуардовна. Она была врачом. Сразу же по приезду все эстонцы пошли в колхоз и не отказывались ни от какой работы, которую председатель мог им предложить, хотя большинство из них никогда  не работало физически. 
Проработав четыре месяца до конца года, они получили трудодни, которые оказались очень скудными, чтоб растянуть их на год до следующего расчета. Эстонцы, как могли, сопротивлялись серой массе голода, но постепенно стали продавать свои вещи. Женщины, замечательные мастерицы, обладали искусством вязания и аппликации, отделки бисером, вышивания крестом и полукрестом, со счетом нитей и гладью с настилом. Они создавали вещи, полные неповторимости и волшебства, нарядные, как разноцветные эстонские луга, и продавали их, чтобы купить самое необходимое – хлеб, картошку, молоко. И все-таки эстонцы вскоре почувствовали размеренное дыхание голода. А он, надев свою демоническую маску, словно дьявольское семя, брошенное на благодатную почву, не щадил ни взрослых, ни детей.
В тот день Клавдия спешила куда-то по делам и вначале не обратила внимания на мальчишку, стоявшего у дороги. Мельком взглянула, он показался ей знакомым. Юра? Да, это был бывший квартирант Клавдии Юра Некрасов. Они давно не встречались, и Клавдия с трудом узнала его. Потемневшее лицо, провалившиеся глаза, впалые щеки, на которых еще недавно играл румянец, да серые пряди торчащих из-под шапки волос, руки его тряслись.
«Юра! Юра!» - только одно слово повторяла Клавдия, и сердце ее обливалось кровью. Больше она не могла говорить, лишь прижимала голову мальчика к своей вздрагивающей груди. Непростая судьба столкнула их в тот день, когда небо жизни маленького эстонца совсем затянулось тучами. Наконец, справившись с собой, Клавдия произнесла: «Юра! Голубчик мой, заходи к нам, я налью тебе молочка!»
Вечером того же дня Юра сидел за столом в доме Култышевых. Клавдия налила ему большую кружку молока, отрезала ломоть хлеба. Как голодный волчонок, набросился мальчик на еду. Позднее он подобрал все крошки, положил их в рот, подошел к Клавдии, сказал спасибо и заплакал. В ответ она только гладила его волосы.
С тех пор Юра часто пробегал мимо дома Култышевых. Его тянуло сюда, потому что здесь жила она – его спасительница. Еще совсем ребенком Юра полюбил нарисованного ангела в детской книжке, теперь он знал, что тем ангелом была Клавдия.
А она ждала его. Мальчик появлялся всегда в одно и то же время, когда женщина приходила с работы. Она махала ему в окно рукой, выбегала и совала за пазуху то кусок хлеба, то вареную картофелину. Иногда Клавдия не успевала постучать по стеклу, и Юра убегал до конца улицы, вновь бежал обратно, и добрая женщина уже ждала его, протягивая еду. Она улыбалась ему. Она хотела защитить его. И эти мгновения жизни, искренние и честные, навсегда остались в памяти русской крестьянки и маленького эстонца.
Русские женщины смогли все. И никто не знал, что давало им силы. Они, замученные тяжелым трудом, поднимавшие в одиночку детей, заобязанные платить государству военный налог, получавшие с фронта похоронки, не растеряли прекрасных оттенков своей души и делились с эстонцами всем, что у них было. И эта жертвенная любовь вызывала у балтов чувства, которые поменяли все. Они больше не отдалялись, они чувствовали себя другими, своими на этой скорбной земле. Очень тонкие, очень немногословные, они больше не отождествляли советское правительство и советский народ. Это были для них теперь противоестественные сочетания. Разве могли они, обремененные предрассудками, несколько месяцев назад предположить, что эти женщины, больше похожие на мужчин, станут их лучшими друзьями. Это был тот мир, где добро, как положено, победило зло. 
В канун замечательных праздников Нового года и Рождества вспоминали эстонцы, какими бывали эти дни на их далекой родине.
Ах, как вкусно пахло в доме! Потрясающие блюда из мяса, рыбы, овощей, сложные, утонченные соусы к ним. Изысканный десерт: хрустящее печенье, праздничные торты, нежные пирожные расточали свой аромат. Вся эта вкуснятина сопровождалась подачей вин и других напитков, а украшением стола была бутылка шампанского и праздничный пирог. Неповторимый вкус приготовляемых  блюд обычный  дом делал праздником, а стол – чудом. Эстонцы видели эти рождественские дни в своих снах, где их жизнь окрашивалась в голубую дымку, и самые фантастические сны им грезились наяву. Люди желали друг другу осуществления этих снов и еще того, чтоб им не было хуже, чем сейчас. Что же еще могли они себе пожелать?
 В суровую действительность эстонцы старались внести праздничное настроение. Взрослые, на мгновение вспомнив детство, украсили избы своих хозяев забавными новогодними украшениями. Это принесло им минуты творческой радости и всем подняло настроение.
Накануне Рождества отправились русские и эстонцы пешком в церковь. Ведь христианская молитва – беседа души человека с господом – окно в божий мир, она освещает и исцеляет душу, принося в нее благодать и силу терпения, и она доступна всем, кто хочет ее понять.
Хлеб, при упоминании о котором у эстонцев начинала кружиться голова, наконец, стали им выдавать по карточкам. Познавшие горький опыт голода люди искренне верили, что это Бог своими таинственными путями преображает их жизнь. И они никогда не забывали этого.
А балты все удивляли перевозских жителей. Приезжие женщины одевались просто и аккуратно, умея быть элегантными, не увешивая себя килограммами украшений. Скромно, но дорого – так, наверное, можно было назвать их стиль. Однажды дочка Клавдии Тамара и соседская девочка Ава увидели идущую по тропинке эстонку Линду. Та была одета в длинное суконное пальто, кожаные ботинки на высоком каблуке, маленькую шапочку, а руки прятала в меховую муфту. Трудно было представить лучшее дополнение к ее наряду, чем эта муфта. Девчонки замерли, но как только Линда удалилась, Тамара в мгновение ока встала на носки и, кривляясь, стала изображать эстонку. Подружки залились веселым смехом: «И как только держатся они на этих каблуках?» А то, что эстонцы самые красивые люди на свете, было решено девчонками давно. Между тем Линда возвращалась. Надо сказать, что Ава и Тамара были любознательными, но робкие и застенчивые русские девочки боялись подходить близко к приезжим, они их стеснялись. Тем неожиданнее прозвучало предложение Авы посмотреть муфточку у Линды. От такой смелости девчонок бросило в дрожь, но желание прикоснуться к чуду было сильнее. Смущаясь, подошли они к эстонке и вежливо попросили показать им эту удуивительную вещицу. Пышное великолепие блестящего меха, утонченность красного атласа внутри покорили сердца девчонок: «Вот это да!» С улыбкой глядя на них, Линда произнесла: «Посмотрите, там еще есть кармашек». Действительно, внутри муфточки был металлический замочек, а за ним в кармашке лежал носовой платочек и маленький флакончик духов. Пораженные увиденным девчонки наслаждались этой радостью, а потом еще долго смотрели вслед удаляющейся Линде. Надолго эта муфта станет для них мечтой, идеалом и несбывшейся фантазией.